Массово-политическая газета Березовского района

Неизвестная Березовщина

768
Николай Синкевич,
14 августа 2015

В 1945 – 1947 гг. территорию Березовского района массово покинули коренные его жители польской национальности. Переселенцам выделили целые деревни на западе Польши, опустевшие после исхода немецкого населения. Огромная березовская диаспора – эмигранты, их дети, внуки и правнуки – до сих пор живет в деревнях у самой немецкой границы. Познакомиться с ними, их бытом, отношением к родине предков и было целью первой этнографической экспедиции, организованной краеведами Николаем Синкевичем и Сергеем Куликовским.

Владимир и Мария Малецкие живут рядом с костелом конца XIII века. Вся крестьянская семья Малецких в составе матери, дедушки, бабушки, четверых детей жила в Березе на улице Татарской и выехала в Охлу в 1945-м. Глава семейства умер в 1936 году.

Выходцы из Березовщины Мария и Владимир Малецкие.

Уже в Охле Владимир познакомился с Марией Веремейчик из д. Ястребель, а потом и женился на ней.

Самые яркие впечатления Владимира, пожалуй, о войне:

– Немцы вешали партизан на столбах в Березе и всех людей сгоняли смотреть. Два раза сгоняли к Красным казармам, потому что партизаны заложили где-то в пекарне мину. Всех людей: мужчин, женщин, детей – согнали к казармам и держали на плацу, стоял плач, лямант. Это продолжалось целый день.

Владимир помнит два таких случая. Жена подтверждает, что такое же было и в Ястребеле. Партизаны что-то сделали – всю деревню сгоняли к дому солтыса, и люди босиком там стояли.

Владимир: Немцы обязывали местное население дежурить на железнодорожных путях, брали даже из деревень. Каждые 300 метров ставили человека, но партизаны все равно умудрялись закладывать мины. Потом немцы забирали нас на рытье окопов.

Кого только не было тогда в Березе! А среди мадьярских солдат были даже евреи. Но немцы не имели права их трогать. Мадьяры были бедные, коней имели паршивых. Ведет один по улице 5-6 коней: «Купи коня!» Или менял на курицу. Украинцы ехали на фронт на возах целыми семьями: автоматический карабин, пара коней, жена, дети разного возраста. Одеты были в цивильное. Заезжали во двор и брали все, что хотели. Воевали за вольную Украину. И литовцы были в немецком войске.

Мария: Но наихудшие были те, что носили на форме черепа.

Владимир:  После войны я приезжал в Березу. Нашего дома не было, он сгорел. Перед отступлением немцы жгли Березу, а жители строили себе укрытия. Выжгли очень сильно. Весь центр сгорел, включая деревянный рынок. Один старый человек вышел просить, чтобы не сжигали дом, но его сразу застрелили. Шоссейный мост через Ясельду разбомбили, а железнодорожные пути уничтожили специальным паровозом – он ехал и выворачивал шпалы и рельсы.

Мария: Мы, родители и четверо моих братьев, выехали последним поездом, после нас сюда уже никто не приезжал. Отправились мы 5 мая со станции в Блудне, а прибыли сюда 5 июня. Зеленый свет давался военным поездам, а мы уже двигались как получится. Месяц жили в поезде. Всего из Ястребеля выехало пять семей поляков, белорусов не пускали. Очень хотелось вернуться назад. Мы не думали, что приехали сюда навсегда, и рассчитывали вернуться. Потом восемь раз ездили в Беларусь: в свою деревню, в Минск, к родственникам. Мне до сих пор шлют письма из Минска.

На мой вопрос, помнит ли он кого-то из тех, с кем вместе ехали в Охлу, Владимир называет фамилии Повхович, Прилуцкий, из Блудня – Хадрысяк, Тюшкевич, Лопурко, Чиж.

Товарищество друзей деревни Охла объединяет людей, которые налаживают контакты и организуют поездки на родину своих предков – в Беларусь, Прибалтику, на Украину, а также сотрудничают уже и с немцами – бывшими местными жителями. В товариществе состоят поляки из Березы, Украины и других регионов Польши, и даже лужицкие сербы. Руководитель этой общественной организации – Тадеуш Христович – единственный, кто родился еще там, на территории «кресов», в Щучине. Остальные – дети переселенцев.

Нас уже ждет компания в саду в уютной беседке Тадеуша за накрытым столом.

– Ежы Позняк – из Березы, – представляет хозяин первого собеседника, грузного мужчину в темно-синей майке.

– Не Береза, а Новоселки, – поправляет Ежи на неплохом русском, но с акцентом. – Жили мы на хуторе вблизи деревни, сейчас на том месте дорога. Я родился тут, как мои сестра и брат. От родителей слышал о Березе и ездил туда много раз. Мы знаем Березу как Охлу. Родители уехали в 45-м: отец Юзеф, мама Ева, дед по отцу Габриэль и дед по матери Адам. Всего в Охлу приехало восемь семей с фамилией Позняк. Моего отца двоюродные на Беларуси остались. Для меня они все уже совсем далекие. Тетя в Новоселках живет, тоже Позняк...

Следующий березовчанин Чеслав Смолиньски:

– Мою маму в девичестве звали Юзэфа Малецка, по замужеству Смолиньска, как и я. Отец с Тернопольщины. Я родился тут в 1946 году. Наш дом был на улице за универмагом, на Татарской. Маленькая хатка голубого цвета недалеко от кладбища.

Разговариваем с Ежи.

– Ежи, вы откуда русский так хорошо знаете, родители научили?

– Нет, со школы. Полтора года мы учили немецкий, потом из России приехал учитель, и мы стали учить русский. Многие годы изучение русского языка в Польше было обязательным.

– Может быть, у вас осталась какая-то семейная реликвия из Березы?

– Нет, во время войны от бомбы сгорел наш дом, который построил еще прадед. А мать, ей тогда было 14, работала в немецкой военной комендатуре, и благодаря этому удалось договориться о заготовке леса. Этим уже занимался дед. Работал даже за коня, сам таскал бревна из лесу на новый дом. У моей бабушки был тут новоселковский строй (костюм), но кому-то из школы одолжила, и назад он не вернулся.

Шестеро мужчин шумят, каждый, включая лужицких сербов, хочет рассказать свою историю, и то и дело предлагают выпить за встречу, за знакомство, за дружбу. Я тоже достаю бутылку песковской водки. Они удивлены и засыпают меня вопросами о нашем спиртзаводе.

Жизнь порой принимает неожиданные повороты. Немцы, выселенные из Охлы и других деревень, влекомые ностальгией, тоже стали приезжать сюда, чтобы увидеть свои дома и участки, грустить и предаваться воспоминаниям.

– На первую встречу былых жителей Охлы с нами приехало около 200 человек, – рассказывает Тадеуш Христович. – И у нас с ними даже установились приятельские отношения. Ведь и они, и мы вынуждены были покинуть родные места и теперь находимся в одинаковом положении. Раз в год на местном кладбище, где были могилы их предков, проводим совместные экуменические встречи, потому что они протестанты, а мы католики.

Лишь с наступлением вечера нам удается покинуть гостеприимную беседку, и мы успеваем еще на местное кладбище. Кладбище состоит из двух частей. Одна – луг, в середине которого стоит обелиск и собрано несколько уцелевших немецких надгробий. Уцелевших – потому что в 1960 – 80 гг. это кладбище было постепенно уничтожено. К памятному обелиску и приезжают теперь потомки живших здесь немцев. Вторая часть – новая – открыта уже переселенцами во второй половине 1940-х гг. И процентов 80 фамилий на памятниках березовские и пружанские: Бортновские, Углики, Олихверы, Радчицы, Мизевичи, Малецкие, Стацевичи, Белевичи, Якушики, Марчени, Билибухи, Радзивонские, Шидловские, Повховичи, Войтеховские, Витковские, Чижи, Бродко, Хоцяновские, Богуши, Товпики, Янковские, Позняки…

Табличка на кладбище в Охле.

Поздно вечером, преодолев 70 километров, мы приезжаем в деревню Бялков и ужинаем у  фермера и одновременно солтыса деревни Евгениуша Нипарко. Пан Евгениуш предстает перед нами в добротном, старинной работы белом кожухе. Специально надел, похвалиться. Кожух отцовский, аутентичный, сделанный на далекой родине и являющийся сейчас семейной ценностью. Пока жена Евгениуша Ёанна накрывает стол, есть время побеседовать.

Евгениуш Нипарко в березовском кожухе.

– Мои родители жили в д. Михновичи на хуторе, – рассказывает Евгениуш. – Имели земли около 20 гектаров. Дед два раза ездил в Америку и за заработанные там деньги покупал землю. Мои только пару лет пожили на том хуторе, как настал 1939 год. Когда ездили с отцом проведать родину, он мне показал место нашего хутора – там росло колхозное  жито.

– А как вас здесь распределяли по домам?

– Сами выбирали, кто где хотел жить. Ехали поездом через Варшаву, Познань. Из Познани могли ехать прямо, направо, налево. В эшелоне был лесничий, у которого имелись немецкие карты. Он посмотрел, зелень – прямо. Значит, туда, в лесу выживем. Доехали до большой станции Жепин, а оттуда до Цыбинки. В Цыбинке кончились пути, и всем велели освобождать состав. Отцепили паровоз. Но люди пару дней сидели в составе, не хотели здесь выходить. Надеялись, что найдется какой-нибудь паровоз и затянет в лучшее место. Пусто здесь было. Но пришлось выходить. Земля оказалась чуть лучше, чем в Михновичах.

Ночуем мы в Полесском доме, в переводе на наши реалии его можно было бы назвать Домом культуры, но раз все жители деревни полешуки, то и дом полесский. На втором этаже здания гостиничные номера. На первом – музей Полесья и несколько помещений разного назначения. Из одного несется дискотечная музыка – кто-то из местной молодежи громко отмечает «восемнастку» – наступление восемнадцатилетия.

Утро мы проводим в музее Полесья. С нами Евгениуш и председатель общественной организации «Товарищество любителей Полесья и Бялкова» Мария Добрыневска, в девичестве Веришко, родители которой из д. Петелево.

Музей поражает собранием книг о Полесье, документов, фотографий и экспонатов, многие из которых я не видел даже в наших музеях. Вот галоши, сделанные каким-то умельцем из автобусной покрышки, – в тяжелое послевоенное время многие ходили в таких. Вот самодельный чугунок, отлитый другим умельцем из металла сбитого самолета! Настольная гильотина для нарезки табака. Два водительских удостоверения – на вождение авто и велосипеда(!), выданные в начале 1930-х в Брест-Литовске Роману Синкевичу. Подробнейший план земельных участков д. Петелево. Обнаруживаю здесь и портретную галерею солтысов Бялкова послевоенного времени, все они – наши, березовские.

На участке возле Полесского дома деревянная сцена, стодола – огромный сарай – и хлев поменьше. В обоих собрание сельскохозяйственных орудий, начиная трепачками для льна и заканчивая телегами – все это тоже завезено из Березовщины. Чуть поодаль – основание для ветряной мельницы.

– Хочу еще перевезти сюда настоящую хату с Полесья, – делится планами Евгениуш.

– С Белосточчины было бы удобнее, и хаты похожи, – предлагаю ему вариант попроще.

– Но мы же, полешуки, легких путей не ищем, – хитро щурится собеседник.

Пожалуй, соглашусь.

Евгениуш живет в добротном каменном немецком доме (отсюда и сейчас всего 7 км до немецкой границы) с архитектурными изысками. У него 200 гектаров земли. На улице у ворот информационный щит «Земледельческое хозяйство Ёанны и Евгениуша Нипарко» с табличкой рядом «Солтыс». А на воротах предостерегающая надпись, с намеком одновременно на суровый нрав и чувство юмора хозяина: «Внимание! Нежелательным лицам (инспекторам и контролерам всех мастей) на территорию семейного земледельческого хозяйства без моего согласия вход строго запрещен. Ст. 23 Конституции РП. Евгениуш Нипарко».

На память из гостеприимного Бялкова увозим диск местного фольклорного коллектива «Крыниченька» с полесскими песнями, фанатский шарф здешней футбольной команды «Полесье Бялков» и две бутылки полесского самогона.

Фото автора.

На титульном фото: Береза, 1968 г. Снимок Никодима Товпика.

Окончание следует.

Оставьте свой комментарий